Бяка-закаляка с вариациями
За что на "Золотой маске" дают премию "Новация"
Известные стихи о том, как дали Мурочке тетрадь, стала Мура
рисовать, имеют сокровенный смысл. Корней Чуковский зашифровал
во внешне бесхитростных виршах послание театральным деятелям
будущего: оно предупреждает об опасностях, но обязывает
встречать их смело и бодро. Вдумаемся в два первых рисунка
Мурочки: "Это елочка мохнатая,/ Это козочка рогатая": разве не
ясно, что речь идет о жанровом диапазоне театра, о его полюсах
- новогоднем утреннике и античной трагедии? Более чем ясно:
Мурочкина козочка - это, конечно же, древнегреческий "трагос".
Следующие строки и, соответственно, рисунки ("Это дядя с
бородой,/ Это дом с трубой") говорят нам о старом театральном
герое, каковым может быть Эдип, Лир, любой из купцов
Островского, - и о революции рубежа XIX-ХХ веков, в результате
которой главным героем сделался Дом. Прежде всего, конечно, у
Чехова, но и у Ибсена ("Кукольный дом"), и у Шоу ("Дом, где
разбиваются сердца), и у лучших режиссеров вчерашней России.
"Дом на набережной" по роману Ю. Трифонова - последний шедевр
Юрия Любимова; "Дом" по роману Ф. Абрамова - первый шедевр
Льва Додина (оба спектакля - 1980-й). Можно было бы поговорить
и о понятии "театр-Дом", вошедшем в наш лексикон с легкой руки
Анатолия Смелянского, но пора переходить к пятому рисунку. Тут
Мура изобразила нечто непонятное и злое, снабженное
многочисленными рогами, щупальцами и копытами: "Это Бяка-
Закаляка кусачая,/ Я сама из головы ее выдумала!"
Отметим, что последняя строка звучит радостно. Умение
выдумывать - залог любого художества, и Мурочке есть чем
гордиться. Однако рисовать ей больше не хочется. "Что ж ты
бросила тетрадь?" - спрашивает лирический герой дедушки
Чуковского и получает серьезнейший ответ: "Я ЕЕ БОЮСЬ!"
Страх перед Бякой-Закалякой, из головы выдуманной, - это,
говоря по-взрослому, страх художника, осознавшего, что ни
домика, ни козочки ему теперь уже не изобразить. Он обречен на
рисование закаляк, и это его удручает даже в том случае, когда
закаляки имеют успех. Дело не столько в рогах и копытах,
сколько в утомляющем однообразии. Все закаляки ужасно похожи
друг на друга в отличие от домиков, дядей и прочих
изображений, сохраняющих относительную верность наружному
миру.
Присутствие чего-то "наружного", не из своей бедной головы
выдуманного, - важнейшая вещь для сценической работы.
Поскольку основу театра составляет человеческое тело,
закалякам как таковым сюда нет ходу. У актера есть две руки,
две ноги, одно лицо; они даны ему на всю жизнь; он знает, что
все остальное - маскировка в предлагаемых обстоятельствах.
"Новациями" в театре являются измененные правила жизни на
сцене. Естественно, с учетом новоизобретенных закаляк.
Спектакль "Триада", показанный театром "ЧерноеНЕБОбелоЕ",
замечательным образом продемонстрировал, что сегодня
сценическое представление может быть закалякой чистейшей воды:
эффектной и умопомрачительно красивой. Музыка, лишенная
смысла; геометрия лазерных лучей и клубы разноцветного дыма;
топочущиеся фигуры, напоминающие то персонажей "Мудреца из
страны Оз", то "Пятый элемент" Люка Бессонна, - длилось это
недолго, и на том спасибо. Главная оплошность нынешнего
театрального новаторства - упертость в найденный прием.
Зритель увидел, оценил, одобрил; далее он ждет какого-то
развития - а ему предлагают лишь варьирующиеся повторения. В
музыке этот способ существования называется "минимализмом"; в
театре он называется смертельной скукой. Я не сбежал со
спектакля "Триада" только потому, что сидел в середине ряда.
Не хотелось тревожить соседей (которые, впрочем, столь же
вежливо изнывали), но вообще-то жаль времени, потраченного
впустую.
Театральное пространство, состоящее из лазерных лучей, дымов и
человекоподобных фигур, - все это мы видели в начале
девяностых годов, когда в Москву приезжал итальянский,
кажется, театр "Криптон". Лазеры с тех пор ничуть не
изменились. Люди - очень сильно.
Омский театр "ЧелоВЕК" имени Нелли Дугар-Жабон (в начале жизни
он назывался еще хлеще - "АзАрт") привез на "Золотую маску"
спектакль под названием "Песни дождя". Программка, в которой
сообщается, что основой для спектакля послужили стихи далай-
ламы VI, несколько дезориентирует публику. Зритель
настраивается на священнодействие в буддистском духе, а ему
показывают нечто совсем иное: непререкаемо красивую жизнь
человеческого тела - его способность замирать, оживать,
отзываться на зов, радоваться самому себе, существовать в
полете. Спектакль Игоря Григурко можно описать в подробностях,
но вряд ли в этом есть необходимость: важнее сказать о
главном, общем впечатлении.
Оно сводится к восхищению мастерством. Замысел спектакля
остался мне невнятен. Я потратил довольно много времени, чтобы
узнать, кто такая была Нелли Дугар-Жабон (учительница
Григурко, умершая в 1989 году), что соболй представлял Цаньян
Джамцхо (современник Шекспира, поэт и жизнелюбец, очень не
хотевший становиться шестым далай-ламой) и т.д. - не
обнаружилось ничего помогающего понять "Песни дождя"
рационально. Перед началом спектакля динамики РАМТа издали
просьбу отключить не только мобильные телефоны, но и мозги;
этому совету стоило последовать.
В "Песнях дождя" нечего было понимать; ими можно было только
любоваться. Смысл? - какой смысл? Соотношения тел, воспитанных
хорошо и правильно; красота жеста, не претендующего на
изящество; качество выучки, которому может завидовать любая
балетная школа. Больше ничего, кроме лоска, к которому тщетно
стремятся постановщики эротических шоу. Чистая, блестящая
работа.
"Влюбленных птицу и камень/ Хозяйка вина обручила./ От долгов
и несчастий, о Будда,/ Защити их, молю./ Во-первых, не видеть
лучше всего:/ Сердце тебя не покинет./ Во-вторых, не
знакомиться лучше всего:/ Любовь не погаснет" - это из стихов
далай-ламы VI. Может быть, они кому-то что-то объяснят.